?

Log in

No account? Create an account
[это не живой журнал] [entries|friends|calendar]
stropov

[ website | vovne.ru ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ calendar | livejournal calendar ]

[шатуны] [29 Nov 2017|02:50am]

на днях на районе открылся магазин с едой и сопутствующими товарами, зашёл туда любопытства ради. магазин новый, всё немного сумбурно и недоделано, охрана на выходе ещё не успела заскучать. и вот, какой-то мужчина средних лет, на первый взгляд сомнительного вида, а если присмотреться – такой же в целом сомнительный, как я или вы, – начал пикать проходя через рамку. подозрения пали сначала на зажигалку – но и без неё он пикал, потом его заставили снять верхнюю одежду – безрезультатно, заставили вытряхнуть содержимое небольшой сумки – а там и не было ничего, только роман мамлеева «шатуны» (причём такое же издание, что я читал лет 15 назад в сибири – кемеровское издательство, небольшого формата книжка с сюрреалистической обложкой).
«– Скажите, Андрей Никитич, – обратился к нему Падов. – Говорят, вы раньше были очень религиозный человек? Я читал ваши рукописные книжки о Господе.
Куро-труп с изумлением посмотрел на Падова, подскочил и мертвенно-жёлтым, как у повешенной курицы, лицом, клюнул его в щёку.
– Его смотрели психиатры? – спросил Падов.
– Напрасно Алёша время тратил, – усмехнулась Анна. – Перед твоим приездом наехал их тут целый табор. И знаешь, психику, признали нормальной, только чуть суженной. Просто у Андрея Никитича, дескать, снизился интеллект... Да неужели ты не видишь, Толя, что психиатрия тут не причём. По-моему, он явно превратился в другое существо, совершенно другое, нечеловеческое.
– А психиатров-то надо было вызывать, когда Андрей Никитич в Господа верили, – похабно вмешалась Клавушка. – А не сейчас.
– Я просто мёртв, – вдруг ответил Андрей Никитич на обыкновенном человеческом языке».
после этого мужчину отпустили.

[28/11/2017]
post comment

[чужая радость] [24 Nov 2017|02:25pm]


[это проект для квартирной выставки «Радость моя», собранной художницей Зоей (Zoa Art) ещё в феврале этого года. Год уже заканчивается, и Зоя готовит уже другую, ещё более интимную выставку «Нежность», которая откроется завтра. Тем не менее, вот повод вспомнить старое - этого я пока ещё нигде не публиковал]

«Чужая радость»

То, что я делаю в художественном плане, будь то музыка, тексты или политическое искусство, по большей части совершенно безрадостно, мрачно и т.д. Во всяком случае, я часто слышу такой упрёк в свой адрес – я постоянно слышал его от родителей, меня и до сих пор обвиняют в непонимании сути комического и т.п. Сложно выдерживать долго такую осаду, так что я то и дело сдаюсь и начинаю думать, что радость, действительно, есть что-то далёкое и загадочное для меня – несмотря на то, что те страшные или отвратительные вещи, которыми я занимаюсь, в конечном счёте приносят мне именно радость и удовлетворение.
Вот и совсем недавно, во времена «увы-парада», я столкнулся с травлей со стороны исповедующих радость и запрещающих себе унывать. Чуть ли не на следующий день после депрессивной демонстрации появилась «ответочка» оптимистов – «ах-парад», – целью которого, впрочем, было не вести с нами диалог, а утопить наше высказывание в волне позитива. Эффект, правда, получился немного другой: фотографии с «ах-парада» в целом тоже производили какое-то удручающее впечатление, так что всё это вместе – наше нытьё и ответный удар бодрых духом – в целом составило некое «увы и ах».
как бы то ни было, мне стали писать какие-то люди, они по-отечески меня увещевали, что всё не так плохо, часто советовали мне найти работу
один чувак из ах-парада (который сфотографировался на фоне заснеженных новосибирских новостроек с котом за пазухой, сигаретой в зубах и с бумажкой, на которой было написано «нытики, летите на йух») советовал мне идти поработать в хоспис, а потом уже грустить, тоже сначала таким отечески-заботливым тоном, который в конце концов сменился отечески-грозным: «отпиздить ублюдка» (у него даже фамилия была отеческая: папшев)
найди работу, а потом уже ной
найди работу, чтобы потом ныть (нельзя же просто так ныть)
но мне думалось, что для всех этих чуваков из ах-парада, которые так опростоволосились, их радость тоже обернулась травмой: зубоскалили по их поводу много, так что и не радость получилась, а обливание говном какое-то, и, как мне показалось, хлебнули они достаточно

вот, например, их образы теперь в моём распоряжении, и я могу делать с ними что вздумается
могу от души поиздеваться
но в конце концов остаётся просто желание разобраться с этой чужой радостью
где здесь радость? радость ли это вообще?
можно ли этому верить?
вот, например, стоит мужчина с плакатом «роди трёх детей»
ведь этот чувак не родил же трёх детей – строго говоря, он вообще ни одного не родил и никогда не родит
и почему именно трёх?
(а не троих?)
потому что надо быть реалистами – и требовать почти невозможного
(дескать, а ты роди трёх детей, а потом уже рассуждай о жизни, о радости, о невозможном)
это инициатический транспарант
как врата рождения или смерти
и нужно пройти сквозь него, чтобы начать что-то смыслить в жизни
(а ты сначала роди трёх детей, сука, а потом говори тут мне)
или потому что лукашенко говорил беларусам, что каждый третий ребёнок, которого они рожают – его

и ведь этот чувак, наверное, так и останется в вечности с этим плакатом в руках
он будет метаться от бодрого самоутверждения до глубочайшего отвращения к себе, при этом в надписи, которую он отныне всё время обречён держать, не поменяется ни буквы
и после смерти, наверное, он вступит в рай с этим же лозунгом: «роди трёх детей»
а потом и сам будет встречать вновь прибывающих, но уже с несколько изменённым плакатом: «а ты родил трёх детей?»
и на голове его будут шевелиться языки пламени

кто он, в конце концов?
в конце концов остаётся лишь сокрушённое удивление перед этой непостижимой радостью другого, как будто я смотрю на неё со дна морского, из-под толщи мутной воды
post comment

[ебучий прометей] [18 Oct 2017|01:52pm]

(вуаля, захотелось что-то написать по поводу поджога банка Павленским и по поводу его творчества в целом).

Павленский поджигает французский банк – и он атакует не столько этот вот конкретный банк, не ставит себе целью действительное уничтожение этого вот банковского отделения, и, в целом, не наносит этому вот банку какого-то значительного ущерба. Павленский атакует символ – сжигает «французский банк» (символ «мягкой» или рассеянной, буржуазной формы тоталитаризма) на площади Бастилии (на месте, где некогда стояла печально известная крепость-тюрьма, разрушенная восставшим народом). Всё это нарочито напоминает акцию «Угроза» (поджог двери ФСБ на Лубянке), тем самым Французский Банк (ФБ, ЦБ Франции) ставится в один ряд с ФСБ России. Франция, опять-таки, страна революции – но, подобно тому как в России революция заканчивается диктатурой спецслужб, так и во Франции революция заканчивается диктатурой капитала – имеющей куда более скрытые и обширные формы (банки, например, также собирают информацию о своих клиентах, и, при случае, могут сливать её тем же спецслужбам). Но, поджигая банк, Павленский тем самым надеется раздуть большое пламя революции. Примерно таков месседж его акции в общих чертах.

Если сравнивать её с акцией «Угроза», то там был достаточно сильный этический подтекст – та акция была посвящена Олегу Сенцову и Александру Кольченко, которые за поджог двери отделения «единой россии» в Крыму были обвинены в терроризме и получили несоизмеримо большие по сравнении с реальным эффектом своих действий тюремные сроки. Вызов акции Павленского заключался не столько собственно в поджоге фсб, сколько в том, что он совершил действие, аналогичное тому, что сделали крымские «террористы» и настаивал на том, чтобы и его тоже судили по статье «терроризм», вместе с тем утверждая, что фсб и стоящее за ним государство как раз и является террористом и источником угрозы №1. Во французской акции Павленского этический компонент значительно слабее – если не считать этически значимым то обстоятельство, что он-де кусает руку кормящую, т.е. вытворяет художества в благополучной западной стране, даровавшей ему политическое убежище. Здесь он ни за кого не вступается, в то же время эта акция является продолжением его личной истории – он отказывался оформлять счёт в банке, нужный для того, чтобы получать полагающееся беженцам пособие, не желая интегрироваться в систему. История чем-то напоминает разбивание лампочки в сизо, мешавшей Павленскому то ли спать, то ли работать.

Во всём этом есть что-то смущающее – и это вряд ли сам факт поджога банка или «неблагодарность» Павленского. Конечно, легко обвинить его в непоследовательности, или некоторой половинчатости действий. Ведь, фактически, сначала он встраивается в систему, в т.ч. почти наверняка заполняет какие-то бумаги и проходит иные бюрократические процедуры, чтобы получить политическое убежище. Но уже после того, как это убежище получает, он совершает действия, призванные показать, что его-то самого в эту систему никак не встроить.

Часто в оценке действий Павленского можно слышать риторические фигуры о том, что таким образом он «использует» (или даже «ебёт») «систему» (наподобие того, как Путин «ебёт систему» международных конвенций). Например, Павленский в художественных целях использует медиа. Ну да, неотъемлемой составляющей его акций становится это «пусть говорят», разверзающееся постфактум в интернетах (в том числе и этот вот текст). Но значит ли это, что он действительно «использует» медиа, без того чтобы самому быть ими использованным? Не растворяется ли он в них? Существует ли вообще «Павленский» вне медиа?

В медийном поле его акции давно уже обросли мудацкой риторикой взятия на слабо и мерения пиписьками. Павленский мерится пиписьками с режимом, государством, властью и т.д. – т.е. с тем, у чего, собственно, никакой пиписьки нет. Поэтому и провисает в пустоте. Поэтому и загодя ясно, что никакого пожара мировой революции не зажжётся, ведь в пустоте ничего не горит. Акционист не то чтобы «ебёт систему» – он ебёт воздух, а вы вслед за ним ебёте себе мозг, друзья.

Эта дурная риторика использования со всеми её сексистскими коннотациями порождает фигуру героического субъекта, стоящего как бы вне того материала, который он использует. Не искусство о политике, а политическое искусство, как любил говаривать по этому поводу сам же Павленский – нечто вроде политической скульптуры, которую прямо по живому ваяет всё тот же всех ебущий субъект. Помнится, был у Павленского текст с критикой героизма, и он сам часто на него же ссылался, когда речь в очередной раз заходила о героичности его акций. Но в чём же, собственно, заключалась эта критика? Шла ли там речь об отказе от этой уже подзаебавшей героической субъективности? Увы, героизм критиковался там только в силу того, что недостаточно героичен: герои оказываются функциями, а не субъектами – шестерёнками спекулирующего на них режима, вместо того, чтобы самим нагибать его и ебать, извините за мой французский.

В сопровождающем акцию послании Павленский говорит о раздувании пламени революции. В этом, впрочем, нет никакого проекта революции – есть только очень абстрактный и ностальгический её образ, наподобие того, что пользуется сейчас хождением в российском контексте только лишь потому, что наступила круглая дата (ничем не лучше той «революции», о которой по этому поводу говорят в штатных учреждениях культуры, например). Это революция без содержания, которую, к тому же, некому делать. Но это проблема не только Павленского, конечно. У меня, например, тоже нет никакого определённого проекта революции.

Заявление, сопровождающее акцию, кажется очень простым, если не тупым. Но это псевдонаивность – риторика восстающего против системы инсургента, который восстанавливает систему чуть ли не тем же самым жестом. Поджигая банк, Павленский атакует не капитал, а образ капитала – но капитал всегда больше, чем образ капитала, поскольку капитализирует какие угодно образы, в том числе образы революции.

Как кажется, у Павленского не было никакой рефлексии по поводу капитализации собственных акций (хотя я могу быть тут не прав). И точно никакого смеха, всё всегда делалось на очень серьёзных щщах. У «Войны», помнится, тоже была пироманская акция с поджиганием автозака («Ёбнутый Прометей»), но подавалось всё настолько нелепо, что героичность оказывалась нейтрализованной, и в этом действительно был какой-то освободительный посыл. Павленского же сложно назвать ёбнутым прометеем, но легко можно назвать ебучим.

post comment

[личинка] [28 Sep 2017|03:02am]
Недавно заходил в ночной «буквоед» за учебниками. Большой полупустынный магазин, почти никого нет, перед полкой со словарями женщина, довольно странная, сгорбившись, зачем-то листает страницы толстого тома. На ней какое-то тёмно-серое пальто, голова завёрнута в шерстяной платок – при этом кажется, что она выглядит старше своих лет. Я ищу учебники на полке рядом, женщина всё время повёрнута ко мне спиной, и тут я замечаю на её пальто извивающуюся жёлто-зелёную личинку – как мне показалось, златоглазки.

куда тебя занесло, путешествующее насекомое

Поймал себя на мысли, что при всей моей озабоченности моралью или политикой, при всём моём веганстве или критике власти я чувствую себя довольно близким к этим стрёмным краснодарским людоедам. Не то, чтобы я их оправдываю, просто где-то рядом для меня также открыт этот (онтологический) подпол, и время от времени до меня долетают дуновения дна. Извините за метафоры. Как если бы ты распознал что-то близкое и знакомое в том, что вызывает у тебя омерзение – в копошащейся стихийной жизни, в полицейских и т.п.

[27/9/2017]
post comment

[как «клоунское государство» захватило «аврору»] [22 Sep 2017|02:07am]



Слышали, «клоуны-милитаристы захватили крейсер «Аврора» и устроили на нём антивоенную акцию»? Только эту акцию провела не одна лишь группа {родина}, как часто пишут. Ответственной за эту акцию является образовавшаяся по случаю группировка «клоунское государство».

«Клоунское государство» – это радикальная организация, названная так по образу и подобию «исламского государства», а также следующего по его стопам «православного государства», недавно вдруг всплывшего в медийном поле в связи с волнениями вокруг фильма «Матильда». Клоунское государство жаждет войны, чтобы было больше крови и трупов, чтобы можно было взрывать, стрелять и просто так уничтожать деньги. Потому что война это праздник, и как шутам бывает позволено говорить правду, так и на войне можно делать то, что в мирное время нельзя.

Также в Петербурге недавно прошла весёлая акция протеста клоунов против фильма «Оно», который-де порочит их профессию. У них был совершенно гениальный лозунг «мы не оно» – и так получилось, что они подготовили для нас почву. Как это ни странно (а, впрочем, это давно уже не странно), многие восприняли этот клоунский протест за чистую монету – как следом за ним и нашу акцию.

Потому что сейчас уже невозможно понять, когда клоуны шутят, а когда – нет. Время сейчас такое, что ставит под вопрос очистительный или освободительный характер смеха. Потому что смешного слишком много, чтобы не перестать смеяться. Радикалы и террористы в целом смешны. Хомячок ким чен ын, потрясающий своими боеголовками, вякающий как уточка путин, молодящийся и позирующий топлес – всё это, по сути, смешно, только смеяться уже не тянет. Потому что это продолжается десятки лет, потому что у этих безумных клоунов в руках опасная бритва. Они как Рональд Макдональд, интегрированный в «Ад» братьев Чепмен. Исламское государство – это клоунское государство, и православное государство – это клоунское государство, и любое другое «признанное» государство, милитаризованное, ведущее себя как террорист или полицейский – тоже клоунское государство.

У меня был плакат «оно воюет». Что, опять же, хорошо ложилось на протест клоунов против «Оно», однако у этой формулировки было несколько другое происхождение. Я до сих пор пишу философский трактат о связи онтологии и войны, где в том числе разбираю разного рода сакраментальные онтологические формулировки – разумеется, не обходя при этом стороной хайдеггеровское es gibt («дано»), которое перефразирую как es kriegt. В обратном корявом переводе на русский es kriegt как раз и превращается в «оно воюет» – хотя это и бессубъектная конструкция, аналогичная таким фразам, как «дует», «дождит», «воняет» и т.п., которую следовало бы перевести просто как «воюет». «Оно», как бы некстати всплывающее при переводе, оказывается тут просто квази-субъектом, как «что-то, не являющееся чем-то». Однако, возможно, всплывает оно тут не так чтобы совсем случайно, и даже у хайдеггеровского es с кинговским it найдётся много больше общего, чем можно предположить на первый взгляд.

Но зачем клоунам понадобилась «Аврора»? Они что, хотели устроить революцию? Сейчас ведь тоже 17-й год, и многие ждут, а вдруг что случится – только лишь потому, что на дворе круглая дата. Конечно же, да, клоуны хотели бабахнуть – и, конечно же, всем всё было ясно: «Аврора» больше не выстрелит. Но это также была международная акция – мы выступали против милитаристского тренда, всё чаще заявляющего о себе в мире, живущем ностальгией и реконструкциями.



В эти дни Россия и Беларусь проводят совместные учения «Запад-17», Швеция – крупнейшие за последние 20 лет учения «Аврора-17», да – и НАТО тоже устраивает какие-то манёвры в Украине. Все эти демарши, как кажется, являют собой цепочку взаимных реакций. Швеция отрабатывает сценарий российского вторжения, а «Запад-17», хотя военные и представляют эти учения как «антитеррористические», в свою очередь, обыгрывает вариант нападения с запада (это, как говорится, заметно невооружённым глазом). К тому же, ахулиард денег здесь действительно потрачен на борьбу с воображаемым врагом: Вейшнории, против которой бьются объединённые силы России и Беларуси, не существует.

Мы имели в виду «Аврору-17», поэтому захватывали «Аврору», но наша акция была обращена, прежде всего, к российскому обществу, для которого международная повестка есть что-то далёкое, или же она замещается какими-то уже готовыми на все случаи жизни геополитическими и конспирологическими теориями. Мы к этому приучены, нам говорят: это не ваше дело, вы там всё равно ничего не поймёте, с другой стороны подсовывая какой-нибудь очередной медийный миф. В Петербурге 17 сентября протестовали против «Запада-17», а в Гётеборге на следующий день клоуны выходили на улицу против «Авроры-17». Только клоунский интернационал может что-то изменить в сложившейся ситуации.



В тот же день 17 сентября в Ленобласти на учениях «Запад-17» боевой вертолёт вдруг выстрелил в зрителей. Минобороны сначала отрицало, что вертолёт вообще стрелял, потом стало отрицать, что он попал по людям – что там на самом деле произошло, так до сих пор и не известно. Это не ваше дело, вы там всё равно ничего не поймёте.

Куда же смотрела полиция, пока клоуны вытворяли на палубе легендарного крейсера свои «художества»? – А полиции там не было, там были только военные, потому что «Аврора» – это до сих пор военный объект. Пока мы стояли с транспарантами на носу корабля, нас просто не замечали. Они почувствовали, что что-то не так, только когда мы стали пытаться стрелять из пушки. Тогда прозвучала фраза «удалить ряженых», мы услышали её от ряженых в чёрную форму матросов.



Я спускался по трапу, обвешанный гирляндой из денег, которую мы наспех сшивали в метро, пока ехали к месту акции. Дежуривший внизу Пётр-1 попросил себе денежку и оторвал 5-тысячную купюру («по-царски», сказал я ему на это). Потом мы пили кофе на лавочке в парке, мимо нас проходили небольшие организованные группы молодых людей, разных и ярких, в том числе с розовыми, фиолетовыми волосами, однако все при этом были в какой-то зелёной униформе с нашивками. Одна из групп пела патриотическую песню. Мы спросили у девушки, проходящей мимо, что это – оказалось, возвращение студенческих отрядов, которые то целину поднимали, то строили крымский мост. «Это ещё с советских времён», пояснила девушка.

фото: Давид Френкель и Вадим Ф. Лурье
rtvi: В Петербурге антивоенные активисты устроили акцию на крейсере «Аврора»
Медуза: «Оно воюет». Петербургские клоуны устроили акцию на борту крейсера «Аврора»
etc.

post comment

[10.09.17] [14 Sep 2017|07:25pm]
сегодня
мир давно уже не кажется

мира где-то нет

я дарю тебе самое общее
что и так уже есть

держи
плёнку пузыря

====

шелест знакомый шелест

я направляюсь в ничейную землю

кажется там спокойно
кажется

[10.09.17]
post comment

онтология как война 5: ...и тотальная война [17 Aug 2017|03:41am]


Помимо возможных философских контекстов тотальности, не будем забывать также и о том, что «Тотальность и Бесконечное» Левинаса располагается в историческом пространстве, заданном травмой тотальной войны: то там, то здесь виднеются её догорающие угли, из которых при желании можно снова раздуть её пламя. «Тотальная война» (totaler Krieg) – термин, введённый в военную теорию Эрихом Людендорфом*, и подхваченный Йозефом Геббельсом. Выражение «totaler Krieg» было ключевым в его пламенной речи во Дворце спорта 18 февраля 1943, в которой тотальность войны превратилась в апофатическую гиперболу: война «ещё более тотальная… чем мы можем себе сегодня представить»** – тотальнее, чем сама тотальность. Эта гипербола свидетельствует о насилии и чуде: не может быть, но правда. Структурно она близка к онтологическому аргументу Ансельма Кентерберийского (Бог как то, больше чего нельзя себе представить) и даже несколько напоминает Бесконечное самого Левинаса (мысль, мыслящая больше, чем может помыслить).

И сейчас, после двух мировых войн, в том числе «после Аушвица», после – а точнее, в течение – множества затяжных локальных войн, которые политики стыдливо и войнами-то не называют, – мы уже решительно ничего не можем войне противопоставить – она стала для нас безальтернативной. Мы уже не в состоянии, на манер Эмпедокла, наивно противополагать вражде любовь: последняя столь же иррациональна и вовсе не противоположна насилию и жестокости, и вообще не исключено, что у войны и любви общий корень. Мы уже не можем, вслед за Кантом, Миллем, да и тем же Левинасом, противопоставить духу войны дух торговли: экономическая мотивация войн превратилась для нас в самоочевидность. И мы уже не можем противоположить войне разум. Это парадокс, но в ситуации пресловутого «конца истории», когда в полномасштабную войну уже мало кто верит, война стала действительно тотальной: война как бытие или как логос.

«Как можно освободиться от войны или от бытия?» – таков вопрос, к которому неизбежно приводит analogia militaris, сближение онтологии и войны. И это также вопрос о возможности мира (pax). Этот вопрос поднимается в условиях расслоения между миром (mundus) и миром (pax), между мировостью и мирностью – в ситуации исторической и «онтологической» несостоятельности мира (pax). Об этой несостоятельности как раз и свидетельствует достигнутое в современном мире состояние неразличения мира и войны. Симптомами этого неразличения являются, с одной стороны – возникновение так называемой «бескровной» формы войны (холодная война, информационная война etc.), с другой стороны – нежелание «кровавой» войны называться своим именем (в этом отношении показательно использование сугубо эвфемистической лексики: «локальный конфликт», «миротворческая» (или даже «гуманитарная») операция, «ликвидация боевиков», «вежливые люди», в конце концов). Современная война виртуализуется и медиализуется, становясь одним из феноменов медийной сферы наряду с другими, приобретая характер игры или спектакля. Ко всему прочему, война – и бескровная, и кровавая – делается всё более имперсональной, всё более исключающей прямое человеческое участие или контакт (современная кровавая война это так называемая «война дронов» с широким использованием беспилотников; также порою сложно бывает понять, на ком (или на чём) лежит ответственность за очередную партию трупов – на тех, кто непосредственно исполняет убийство, или же на анонимной армии ботов и троллей, а также на каком-нибудь ещё «свободном радио и телевидении тысячи холмов»). И, конечно же, во всём этом нежелании называться собственным именем, выдавании себя за другое, исключении другого, во всей этой неразличимости и двусмысленности мы вполне можем усмотреть развитие тенденций, изначально заложенных в войне как онтологии (или, наоборот, в онтологии как войне).

======
* Ludendorff E. Der totale Krieg. Ludendorffs Verlag: München, 1935. Русский перевод был выпущен годом позже: Людендорф Э. Тотальная война. М., 1936.

** Joseph Goebbels, Rede im Berliner Sportpalast [«Wollt Ihr den totalen Krieg»], 18. Februar 1943 http://www.1000dokumente.de/index.html?c=dokument_de&dokument=0200_goe&object=translation&st=&l=de
post comment

онтология как война: 4. тотальность... [14 Aug 2017|04:24pm]


Наследием Гераклита оказывается, впрочем, не только диалектическая метафора, но само сближение войны и логоса – хотя, конечно, дело тут не в одном Гераклите. Рационализация «искусства войны» – военная наука – с одной стороны, вбирает в себя принципы метафизики, с другой – сама оказывает на метафизику определённое влияние (через те же военные метафоры и милитаристский лексикон – от Гераклита и Эмпедокла до Делёза и Гваттари с их «военными машинами»). Образуются довольно обширные зоны сращения военного и рационального, в которых утрачивается граница между разумом и насилием (что явственным образом заявило о себе у Гегеля и Клаузевица, и стало одним из главных предметов критики «Диалектики просвещения» Хоркхаймера и Адорно). Между тем, рационализация войны всегда остаётся далёкой от её «реального», и философская рефлексия по поводу этого «реального», то есть собственно онтологическая проработанность феномена войны в целом остаётся довольно слабой.

Со своей стороны, сближение разума и войны позволяет усматривать в ней уже не просто регион сырого реального и рудиментарных онтологических стихий. Отныне война задаёт пространство, в котором примитивная дикость свободно и беспрепятственно сочетается с самим разумом, субъективностью и т.д. Именно это и стоит мыслить под тотальностью – логос как полемос и полемос как логос. Тотальность – не просто схватывание их в целом, но также и момент их неразборчивости, континуум их взаимного превращения – как если бы борцы, ведущие бой не на жизнь а на смерть, обладали сросшимися телами, как если бы логос был самой войной, а война – самим логосом. Эта континуальность тотальности, торжествующая над дискретностью её элементов, в языке западной метафизики также получает имя конкретности (латинское concretus означает «сросшийся», и онтология, какой мы её знаем – это онтология сросшегося и разрастающегося, онтология опухолей и новообразований – онко-тео-логия).

Левинас также пишет о том, что «лик бытия», проступающий в войне, выражается, прежде всего, понятием «тотальность», которое, по его словам, «господствует в западной философии»:

«Индивиды сводятся к носителям сил, распоряжающихся ими без их ведома. Самый свой смысл индивиды черпают из тотальности, вне которой они незримы. Уникальность каждого момента настоящего беспрерывно приносится в жертву будущему, призванному выявить его объективный смысл. Поскольку только последний смысл берётся в расчёт, только последний акт изменяет существа в их бытии. Они суть те, кем им ещё предстоит явиться в пластических образах эпопеи»*.

В этой по сути анти-гегелевской критике примата объективного, общего и безличного исторического порядка, превосходящего и поглощающего индивидов, Левинас вполне солидарен, например, с Францем Розенцвейгом, которого он также упоминает в своём предисловии. Однако образ тотальности, каким его рисует Левинас, не сводится к внешней исторической необходимости, которой индивид может противостоять. У тотальности в левинасовской трактовке есть одна специфическая черта, которая населяет её образ внутренним противоречием – тотальность это также онтологическая вовлечённость, исключающая какую бы то ни было обособленность:

«Война учреждает такой порядок, по отношению к которому никто не может сохранять дистанцию. Отныне нельзя быть вовне. Отказывая в экстериорности иному, война разрушает также и идентичность Тождественного»**.

Тотальность как тотальное исключение всякого исключения не может не быть внутренне противоречивой.

В тотальной онтологической вовлечённости мы угадываем, прежде всего, черты принципа партиципации, введённого Леви-Брюлем для характеристики архаического мышления, и заимствованного Левинасом для описания эффектов il y a – голого бытия, наличия, в котором ничто не наличествует. Принцип партиципации знаменует собой проницаемость границ между существами: существуя, никто не может остаться нетронутым. В описании тотальности как тотальной захваченности распознаётся также и критика Хайдеггера, для которого вовлечённость и участие, задействующее «всю человеческую субстанцию», выступает как принципиальное требование мышления. В случае Хайдеггера это даже больше чем просто требование или «зов бытия»: бытие призывает к тому, что, во многих отношениях, неизбежно. В экзистенциальной аналитике вовлечённость раскрывается как онтологическая структура экстатической экзистенции, у которой просто не остаётся ничего «внутреннего», которая вся без остатка предана тому, что есть. Пользуясь выражением Эрнста Юнгера, это можно назвать «тотальной мобилизацией» экзистенции. Перепрочтение Гегеля из открывающейся здесь перспективы участия в бытии позволяет увидеть и в историзме форму онтологической захваченности: историчность есть тотальная вписанность в исторический контекст, в «судьбу» (а Хайдеггер сближает «историю» (Geschichte) с «судьбой» (Geschick)).

Историчность это «мобилизация абсолютов»... Ленин, одержимый «ленинской страстью к реальности» (по выражению Бадью***), конспектируя гегелевские лекции по истории философии, особо подчёркивает это смятение метафизических устоёв, приходя в очевидный восторг от того, что всё тронулось: «всё развивается», и это касается даже «самых общих понятий» и «категорий»****.

«Ленинская страсть к реальному» – это когда возможность что-то сделать («изменить мир») нас зачаровывает. Когда, чтобы что-то сделать, мы не останавливаемся ни перед очевидной невозможностью, ни перед ложью и противоречием. Впрочем, прежде чем быть ленинской, эта страсть была также гегелевской: кинуться в воду, чтобы научиться плавать, разбить порочный круг способностей и произведений и начать реализовывать собственную индивидуальность, и т.д. Вспомним также его неприятие неспособной что-либо изменить «бессильной красоты»*****, и, напротив, признание превосходства «хода вещей» над «добродетелью»: может быть, «ход вещей» не так уж хорош и чист, зато что-то меняет в мире – в отличие от «добродетели», которая, несмотря на все свои достоинства, в конечном счёте не действует и оставляет всё как есть (вот что решает всё – ход вещей, их тяжёлая поступь).

Страсть к реальному, тем более «ленинская» – это, прежде всего, пафос революционера. Какое же отношение всё это может иметь к войне? Тем более, что, в некотором смысле, война и революция представляют собой противоположность. Революция может оказаться в том числе и ответом на войну, бунтом против войны, а война, со своей стороны, преследует революцию как её тень, и не упускает возможности клюнуть в момент её ослабления. Но не представляют ли они собой – и это один из самых циничных образчиков онтологической коррупции – сросшихся телами борцов?
Момент революционного потрясения всех устоев также являет собой момент онтологической травмы, когда реальное обнажается и, обнажаясь, дереализуется – момент необычайной, пьянящей лёгкости, когда отныне возможным становится всё. Война, в свою очередь, это переизбыток, половодье реального, которое также в силу своей наготы и избыточности дереализуется. Но то, что было революционным свершением, война превращает в рутину, представляя уже свершённым. Война – это, ироническим образом, перманентная революция, постоянное сотрясение, переросшее в мелкую дрожь, в колыхание онтологической стихии, пьянящая лёгкость, ставшая дурманом ужаса и крови, последняя, самая радикальная возможность – возможность невозможного – со «спокойным, улыбчивым ужасом» обернувшаяся производством трупов, когда головы рубятся как капустные кочаны.

В зачарованности возможностью что-то сделать проглядывает всё та же онтологическая захваченность. И именно страсть к реальному кидает в войну.

=====
* Lévinas E. Totalité et Infini. P. 6. См. также: Левинас Э. Тотальность и Бесконечное. С. 67.

** Ibid.

*** «Ленинская страсть реального, которая есть также и страсть мысли» (Бадью А. Единица делится надвое. Эссе о Ленине / Пер. А. Гараджи // Синий диван. 2004. № 5).

**** Ленин В.И. Конспект книги Гегеля «Лекции по истории философии» // Ленин В.И. Полное собрание сочинений. М., 1969. Т. 29. С. 229.

***** «Бессильная красота ненавидит рассудок, потому что он от нее требует того, к чему она не способна. Но не та жизнь, которая страшится смерти и только бережет себя от разрушения, а та, которая претерпевает ее и в ней сохраняется, есть жизнь духа. Он достигает своей истины, только обретая себя самого в абсолютной разорванности» и т.д. (Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа / Пер. Г.Г. Шпета. СПб., 1999. С. 17).

на картинке - «Сражающиеся формы» Франца Марка (1914)
post comment

онтология как война: 3. диалектическая метафора [10 Aug 2017|04:12am]
продолжаю военный текст:



ОНТОЛОГИЯ КАК ВОЙНА
3. Диалектическая метафора

Помимо сближения войны с истиной или «реальным», другой важнейшей составляющей analogia militaris оказывается, собственно, сам мотив противоборства. Этот мотив мы встречаем уже у самых первых западных философов, и самым ярким его выразителем среди них, как все мы знаем, был Гераклит.

Гераклитовская война имеет зиждительный, космосозидательный характер – как война богов и титанов, вернее – старых богов с новыми, в итоге вытесняющими старых. Война не меняет порядок – она его устанавливает, обнажая, высвечивая в блеске своего перуна. Она размыкает поле – поле-полемос – делающее возможным, то есть санкционирующее то, что происходит. Война распределяет роли: как гегелевская борьба не на жизнь а на смерть «одних она делает рабами, других – свободными», и её логос лепечет сакраментальное «каждому своё». Война отец всех вещей – метафорически, не как материнская порождающая инстанция, а как предводитель новых богов, учреждающий их иерархию, и то желающий, то не желающий называться своим именем. В нём есть что-то инфантильное (как же, «дитя играющее, кости бросающее») – как в обновляющем все вещи пожаре; он готов даже учредить что-то вроде Kinderreich, – по крайней мере, в родном Эфесе – перевешав там всё взрослое население и оставив только безусых юнцов.

Вслед за Гераклитом война как πόλεμος или duellum – тяжба, спор антагонистов – оказывается одной из самых распространённых в онтологии метафор. Эту метафору можно назвать диалектической. Суть её в том, что противоборствующие начала, преследуя каждое свою цель, исчерпывающим образом реализуя собственную природу, вместе образуют целое, порядок, тотальность. И этот порядок не равнозначен миру: одно не может быть без другого, в то же время одно живёт за счёт смерти другого, за счёт жизни другого умирает. Ни вместе, ни порознь. Борцы Гераклита, филис и нейкос Эмпедокла, misterium magnum Якоба Бёме и прочих «немецких мистиков, спиритуалистов и алхимиков», игра сил у Гегеля – вплоть до тяжбы мира и земли у Хайдеггера – вот лишь несколько примеров использования этой ходовой онтологической метафоры.

Действие диалектической метафоры распространяется и на истолкование отношений войны и мира: хочешь мира – готовься к войне; войны ведутся за мир, а мир устанавливается войнами: война и мир связаны удобной, привычной, прочной конъюнкцией (et domi et militiae); мир – это лишь неявная форма войны, а глубочайшее умиротворение мы получаем на поле боя, впадая в «боевой транс», или, подобно Арджуне на поле Курукшетра, осознав, что это не мы, но бог в нас воюет. Великий бог Пан воюет во всём. Диалектические отношения войны и мира (pax) включают их в тотальность мира (mundus). Тотальность как мир, и мир как тотальность – это Империя. Мир как война, война как мир.

Но, ясное дело, диалектическая метафора весьма далека от реальности войны. В ней практически ничего не остаётся от вкуса насилия. Философская метафора нейтрализует войну и делает её безопасной. Противоборствующие начала тут необходимы и, главное, вечны – никто никого не убивает, или, по крайней мере, не может убить. Диалектическая метафора делает разрушение обратимым, праздничным – наподобие того, как постоянно, забавы ради мёртвые воины в Вальгалле разрубают друг друга на части и собираются из частей, тем самым «выстаивая в абсолютной разорванности». Реальность войны в этой метафоре рационализируется и предстаёт как стабильный порядок – и, таким образом, идеологически извращается.

Однако метафора нейтрализует реальное, в то же время сохраняя его в себе в «снятом» виде (подобно «вытесненному», остающемуся в составе субъекта). Но этот рудимент реального в самой метафоре сам, в свою очередь, оказывается условием возможности её реализации. Война, в некотором отношении, это всегда реализация метафоры самой себя – поэтому она никогда и не соответствует собственным метафорам (Гиммлера тошнит во время устроенной в его честь показательной массовой казни).

=====
(на картинке - поединок Ахилла и Пентесилеи)
post comment

онтология как война: 2. война и истина [09 Aug 2017|04:03am]

тем временем, продолжаю публиковать куски военного текста:

ОНТОЛОГИЯ КАК ВОЙНА
2. Война и истина

Одной из составляющих военной аналогии оказывается то, что в приведённом выше фрагменте Левинаса было обозначено как «чистый опыт чистого бытия»: война – это момент истины, именно на войне, в её экстремальном пространстве проявляет себя откровенно бытийная суть. Война показывает, кто есть кто, она также незаместима для самопознания. На войне обнажается, освобождаясь от всякой наносной мишуры экзистенция – война это та самая «пограничная ситуация», о которой так любят говорить философы существования, на войне мы можем с избытком причаститься возможности смерти – той самой радикальной возможности, которая отбрасывает нас к нашему наиболее собственному способу быть. «Истинную цену жизни знает только десантник. Ибо он чаще других смотрит смерти в глаза», как говорил генерал В.Ф. Маргелов*.

На войне без прикрас заявляет о себе «реальное» – то самое невыразимое и невообразимое, сопротивляющееся всякому представлению насилие, которое, тем не менее, оказывается «последней правдой» о всех вещах, в том числе и о нас самих (как отрезанный палец, болтающийся на куске кожи – говоря о «реальном», сложно избежать психоаналитических коннотаций). Война это собственное место «реального», неотличимое от того, что его занимает, это чистейшая среда феноменализации, позволяющая феноменам быть тем, что они суть – сущим, которое кажет себя само**.

Поэтому радикальная философия живёт вместе с войной, противопоставляя себя худому миру – буржуазному, обывательскому и т.п. Философ покидает худой мир как Содом, не оборачиваясь – иначе превратится в соляной столб.

Помимо того, что война выступает этаким заповедником сути – местом свершения истины и моментом броска костей – она (в том числе и для Левинаса) сближается с «истиной» ещё и в гегелевском смысле. Она оказывается «истиной» западной онтологии как её имманентное содержание, раскрывающееся через другое или исторически, post factum (впрочем, этот смысл «истинного» Левинас использует уже скорее для обличения онтологии – аналогично тому, как сам Гегель демонстрирует, что истина господского самосознания есть самосознание рабское). Говоря без обиняков, онтология исторически совершается как война – хотя это ещё не означает, что онтология есть какой-то замысел или проект войны и потому несёт за неё ответственность.

=====
* http://den--2006.narod.ru/biblioteca4.html
** Хайдеггер, SZ §7A
(на фото - надругательство над ""голой правдой" в сент-луисе, сша)

post comment

о партии мёртвых - кое-какие пояснения [08 Aug 2017|11:47pm]

16231223_10208197968895467_724336400_o.jpg

меня зовут макс евстропов, я из группы {родина}
не так давно мне пришла в голову идея основать партию мёртвых
в нашей политике и культуре сложилась в целом некрофильская ситуация
и так продолжается уже довольно давно
всё населено призраками прошлого, которое никак не желает пройти
на шествиях в честь культа победы все потрясают своими мертвецами
и вообще – в политическом поле всё время идёт какая-то борьба за мёртвых
власть то и дело пытается их присвоить, подмять под себя
власть крадёт их голоса, подпирает ими свой авторитет
власть стремится показать, что мёртвые умирали как раз ради того, чтобы всё было так, как есть сейчас
при этом (если так можно сказать) собственный голос мёртвых никого не волнует
этот голос на политическом поле у нас никак не представлен
у многих есть своё представительство, вернее, представленность – у каких угодно оппозиционеров, у секс-меньшинств, у трудовых мигрантов, у кого угодно живого – мёртвые же вне поля видимости, их не представляет никто
мёртвые – это самая исключённая из всех возможных социальных групп
при этом партия мёртвых самая многочисленная из всех когда-либо существовавших партий
по самым скромным подсчётам, мёртвых на 100 миллиардов больше, чем живых
и чем больше живых, тем больше мёртвых
но голос мёртвых не только не слышен
его ещё к тому же всё время пытаются заглушить
ведь этот голос, как мне представляется, говорит: всё, что вы строите, все эти пирамидки и вертикали – ничто, и вся ваша власть – ничто
голос мёртвых – это голос радикального равенства, так как среди мёртвых нет никого мертвее
и это голос радикальной свободы, подрывающей какие угодно устои
какой угодно мёртвый, если бы на него распространялось действие закона, должен был бы быть судим и умерщвлён за экстремизм или за терроризм
и я в какой-то момент решил, что довольно мириться с этой ситуацией тотального исключения мёртвых, и надо, наконец, предоставить слово им самим
и прекратить их использовать в своих интересах
это, конечно, утопический замысел, потому что у меня не больше прав представительствовать за мёртвых, чем у какого-либо другого живого
но, тем не менее, кто-то ведь должен это сделать
голосуйте за партию мёртвых, потому что ваше будущее – это мы

www.facebook.com/the.party.of.the.dead
vk.com/party_of_the_dead

post comment

онтология как война: 1. analogia militaris [08 Aug 2017|06:12am]
В 2014 году, будучи уже более чем наполовину выброшенным из удобного академического контекста, я затеял писать текст под названием «Онтология как война», в фокусе которого находилась бы безумная близость между «бытием» и «войной». Ближайшим поводом послужило, конечно же, желание прыгнуть в бездну, обнаружившееся тогда у многих даже самых банальных моих сограждан, так что я невольно начал ощущать себя окружённым оборотнями. Текст я тогда так и не закончил, хотя и совсем отбросить его в итоге тоже не смог. И вот, три года спустя, я всё-таки вернулся к этому заброшенному предприятию. Текст по-прежнему далёк от завершения – тем не менее, я решил публиковать фрагменты по мере продвижения вперёд, пока даже без ясного ощущения того, что будет, или что должно быть в итоге. Итак:

ОНТОЛОГИЯ КАК ВОЙНА
1. Analogia militaris

Говоря «онтология как война», я имею в виду вовсе не то обстоятельство, что онтология представляет собой пространство полемоса в смысле полемики разных философских школ и позиций. Я имею в виду принципиальную связь или даже «интимную близость» онтологии – дискурса о бытии – и войны, – близость, на каких-то своих участках доходящую до неразличимости.

Эта близость означает не только то очевидное обстоятельство, что теория войны (так называемое «военное дело») – как, впрочем, и любая другая теория – как-то соотносится, или даже оказывается органически связанной с дискурсом о бытии, мире и т.д. К тому же я не намерен ограничиваться здесь одной только теорией войны в узком дисциплинарном смысле, но вместе с какими угодно другими символическими репрезентациями войны буду приближаться к самому её ускользающему событию. Близость онтологии и войны, как она понимается в этом тексте, означает, что война и дискурс о том, что есть, одержимость тем, что есть, всегда шли рука об руку, что между ними от века имелась кровная связь, которую то и дело пытались представить как «необходимую» – что-то вроде со-зависимости, когда одно живёт за счёт другого и представляет собой его тайное средоточие.

На эту близость в предисловии к своей большой и противоречивой книге «Тотальность и Бесконечное» указывает Эмманюэль Левинас:

«Нет нужды с помощью туманных фрагментов Гераклита доказывать, что бытие для философского мышления открывает себя как война, что война воздействует не только как самый очевидный факт, но как сама очевидность – или истина – реального. В этой истине реальность срывает слова и образы, которые её скрывают, чтобы навязать себя во всей своей наготе и суровости. Война, эта суровая реальность (звучит совсем как плеоназм!), этот суровый урок, преподанный вещами, производится как чистый опыт чистого бытия в мгновении той вспышки, когда сгорают покровы иллюзии. Онтологическое событие, вырисовывающееся в этой чёрной ясности, есть приведение в движение сущих, до тех пор неподвижных в своей идентичности, мобилизация абсолютов в порядке приказа, от которого невозможно уклониться»*.

Мысль Левинаса – один из отправных пунктов этого нестрогого исследования. Признаюсь, что последующие заметки изначально задумывались как развёрнутый комментарий к введению в «Тотальность и Бесконечное», вернее – как развитие ряда намеченных в нём тем, однако от этого замысла я уклонился. Тем не менее, отсылки к Левинасу будут встречаться здесь чуть ли не на каждом шагу**.

На первый взгляд, близость онтологии и войны не является столь очевидной. К тому же, речь здесь идёт о сближении неясного с неясным. Не только «бытие» и вместе с ним «онтология» является неясным понятием, но также и «война» не имеет однозначного определения. Война, как и онтология, исторична, и ещё не закончилась.

Близость неясного с неясным может, впрочем, оказаться той пресловутой «герменевтической ситуацией», в которой те проясняют друг друга. «Бытие», не будучи родом, по мысли Аристотеля, постигается только по аналогии. Одной из таких аналогий, высвечивающих «бытие», для западной онтологии выступает военная аналогия – analogia militaris, в рамках которой бытие понимается как война, а война – как прямое или привилегированное выражение бытия. Однако эта аналогия сама, в свою очередь, имеет комплексный характер и нуждается в разъяснении.

=====
* Lévinas E. Totalité et Infini: essai sur l’extériorité, 1961. PP. 5–6. См. также русский перевод И.С. Вдовиной: Левинас Э. Тотальность и Бесконечное // Левинас Э. Избранное. Тотальность и Бесконечное. М.; СПб., 2000. С. 66.
** Я начал писать этот текст в 2014 году, в самый разгар войны на востоке Украины, кода медиа были наводнены свежими фотографиями трупов. Мне нужно было что-то сказать на это – в конце концов, я ведь философ, мне нужно было выдать какую-то рефлексию по поводу происходящего. Но я временил с ответом, и намеченный текст ни во что не складывался. Прошло три года, конфликт, хотя и сместился на медийную периферию, всё ещё не угас, и я до сих пор чувствую только растерянность и стыд от того, что государство, к которому я принадлежу – то большое социальное тело, с которым я вынужден себя ассоциировать – развязало эту войну.
2 comments|post comment

[страшный день середины лета] [17 Jul 2017|04:57pm]


6 лет назад в этот день я потерял своих близких, моя жена Катя и мой сын Нестор погибли в автокатастрофе. Ночной автобус, который подобрал их в Новосибирске по пути с Алтая домой, врезался в грузовик. Всё случилось неподалёку от Новосибирска, но я ничего не мог толком узнать до самого вечера, пока не опознал их тела в городском морге. Участок дороги, на котором произошло столкновение, уже на следующий день аккуратно покрыли новым асфальтом. Виновным признали водителя, его долго судили, в конце концов он умер.

Я не мог и предположить, что что-нибудь подобное произойдёт. Я думал, что сам скорее умру первым, лет в 40 или 50. Мне казалось, что в моей жизни уже ничего существенно не изменится. С тех пор мне приходилось будто бы заново учиться самым элементарным вещам.

Одним из следствий случившегося стало то, что я практически полностью потерял интерес к философии. Всё это приготовление к смерти и умирание, вся эта смерть, живущая человеческой жизнью и прочее стало казаться игрой возвращающегося к себе субъекта, устроившегося безнадёжно комфортно. С тех пор у меня больше нет этого уголка «у себя», в который я мог бы спокойно вернуться, обойдя этот страшный день середины лета.
post comment

{родина} в минске: искусство / не-искусство [11 Dec 2016|07:16pm]


{родина} была в минске 3 декабря, и, как обычно, устроила там детский сад.

тем не менее, для нас это был очень интересный опыт, и до сих пор – мы вглядываемся в белорусскую жизнь с какой-то жадностью: как там люди живут, как там люди умудряются жить в той ситуации, в которой мы оказались сейчас, но уже давно, и намного дольше? и что из этого нам ещё предстоит? налог на тунеядство? ощутимое различие состоит только в том, что белорусское государство пока не ведёт и не разжигает внешние войны, в остальном же мы видим то прошлое, которое сами же в последнее время так стремимся догнать.



минск открыл для нас две истории, связанные с различением искусства и не-искусства (а именно это различение, как известно, вот уже с десяток лет находится в центре событий политического искусства).

первая история случилась в январе 2014 на съёмках пропагандистского фильма «авель», выставлявшего в нужном свете волнения оппозиции 2010 года. для съёмок революционной массовки какие-либо реальные оппозиционные лозунги было использовать запрещено – кгб согласовало только абстрактные «мы против» и «что-то не так» (что само по себе очень прекрасно). и вот, процессия, скандирующая «мы против» и «что-то не так», проходит мимо витрин кафетерия в местном цуме. один из стоявших за стойкой и что-то там выпивавших чуваков решает, что это она, революция, врывается в центр массовки и начинает кричать «луку на муку» и т.д. – что, естественно, продолжается недолго, поскольку всё мероприятие находится под усиленной охраной омона. короче, чувак подумал, что это митинг, а не кинофестиваль.

пирамидка.jpg

другая история происходит сейчас. в беларуси недавно появилась гос. институция «национальный центр современного искусства», совершенно декоративная, с помощью которой, однако, гос-во пытается худо-бедно взять под свой контроль поднимающуюся в связи с кризисом производства креативную индустрию. нцси проводит выставки чего-то напоминающего современное искусство, а также закупает напоминающие современное искусство произведения в свою коллекцию, тратя на это бюджетные деньги. и вот художник алексей толстов, в начале этого года высыпавший на пол мешок картошки на открытии одной из подобных выставок, решает получить информацию о произведениях из коллекции нцси, об их закупочной стоимости, а потом и о составе закупочных комиссий – исходя из тех соображений, что любой гражданин имеет право получать информацию о деятельности гос. институций, если распространение этой информации не запрещено законом. алексей сначала спрашивал в самом нцси, потом в министерстве культуры, нигде искомого ответа не получил – в итоге дело дошло до суда. и вот, на предварительных слушаниях представители минкульта сказали, что этот иск со стороны алексея – это просто художественная акция, поэтому не стоит воспринимать его всерьёз (он ведь современный художник, что с него возьмёшь). поэтому художнику толстову приходится заверять, что то, что он делает в данном случае – не искусство. действительно, а как ещё ты это докажешь?



ситуация получается противоположная той, что недавно случилась с нами, когда нас сначала пригласили выступить на открытии питерского артдокфеста, чтобы – внимание – показать, что есть в россии ещё какое-то протестное искусство кроме павленского (на афише фестиваля – зашитый рот павленского, в программе – целых два фильма о павленском), но потом, когда получили от нас видеоматериал, передумали, сославшись на то, что это «кинофестиваль, а не митинг». организаторы этого «неподцензурного» фестиваля с говорящим подзаголовком «вместо свободы» многократно это нам повторяли на разные лады, и КИНОФЕСТИВАЛЬ писали капслоком, а то вдруг мы чего-то не так поймём. в общем, нам говорили: у нас тут Искусство, а у вас фигня какая-то, митинг (в присланном нами видео, действительно, было много фотографий вадима ф. лурье с разных протестных акций). павленский – это искусство, а не хулиганство, об этом все уже знают, причём искусство высокое (творец образов, титан, монументалист и т.п.), его самого превращают в икону – всем, пожалуй, удобнее этот иконический образ с зашитым ртом, это ведь «идеальный гражданин», так ведь? павленского нейтрализуют, признавая его художником. искусство можно созерцать, его можно смотреть с экрана – другое дело митинг или какая-то фигня. поэтому вместо митингов давайте будем смотреть арт-док-фильмы про митинги, только чтобы там не было ничего про путина, украину или пытки в колониях – только «увы и ах», «я против», и «что-то не так». к тому же, в россии сейчас год кино, а не митингов, а в беларуси – год культуры, а не гражданского активизма. так что поймите нас правильно, и не держите на нас зла.



{родина} и лично кремль говорят спасибо «раде», галерее «у краткое», валентине киселёвой, анне чистосердовой, дмитрию добровольскому, алексею толстову, маше, тоне, и всем-всем-всем за этот прекрасный опыт. 
1 comment|post comment

группа {родина} - увы-парад для увы-патриотов [04 Nov 2016|01:48am]



1 ноября мы провели депрессивный #увыпарад, который неожиданно оказался медийной бомбой. Не могу сказать, что это было совсем неожиданно – мы на то и рассчитывали, что всё пойдёт в народ и начнёт жить своей жизнью – только масштаб того, что произойдёт, мы представляли совсем другой. Мы никогда не были избалованы вниманием медиа.

Сначала я хотел сопроводить фото с акции текстом, но в итоге отказался от этой затеи, предоставив всему развиваться своим чередом. Сейчас же я чувствую необходимость – не объяснять смысл акции, который и так лежит на поверхности – но просто дать комментарий и расставить кое-какие точки над и.

Что мы, фактически, сделали этим увы-парадом – мы поместили расхожее настроение уныния, лежащее как бы вне политики, в область политического, мы превратили его в политическое высказывание. Не могу сказать, что этим мы совершили что-то радикально новое или оригинальное – тем не менее, что-то подобное происходит у нас довольно редко. Наоборот, депрессия скорее систематически исключается из области политического и вообще публичного. Её нет в дискурсе власти, ей нет места в идеологическом официозе или пропаганде, изобилующей ненавистью – но, с другой стороны, её нет и в дискурсе активистов, которые, напротив, стараются выказывать бодрость («все умрут, но мы продолжаем бороться»). Отметим сразу, что это характерно не только для россии, но для россии с её контрреволюционной ситуацией это более чем характерно.



С другой стороны, «экзистенциальное» уныние (тлен, безысходность, «русская смерть», вот это всё) уже несколько лет является чем-то очень распространённым, можно даже сказать, модным культурным трендом (так, «боль» и «пустота» на одном из наших плакатов – это также названия фестивалей «новой русской волны» и другой актуальной отечественной музыки). Всё это вот (боль, пустота), очевидно, случается не на пустом месте – особо выпуклым депрессивный тренд становится, наверное, после 2012-го, т.е. после провала оппозиционной движухи и связанных с ней надежд на то, что что-то может измениться. И это не просто умонастроение унылых подростков (которые – есть такое эйджистское убеждение – якобы вообще имеют склонность к унынию, но потом с возрастом это проходит). Я думаю, что общий культурно-политический климат рф в целом за последние несколько лет есть не что иное как депрессия. Эта общая атмосфера характеризуется такими настроениями как подавленность, беспомощность, страх и агрессия. Да, сюда следует добавить ещё и специфический вид апатии, который можно назвать выученной бесчувственностью по аналогии с выученной беспомощностью – способность не замечать те вещи, которые, в общем-то, вызывают дискомфорт и страдание, но о которых лучше не говорить.

(Я был бы очень благодарен тому, кто мог бы аргументировано показать, что в этом пункте я не прав. Здесь можно было бы, например, указать на агрессивный ура-патриотический экстаз, напоминающий радостную агрессию преданных собак, лающих на чужого, выражая тем самым свою лояльность хозяину – но, на мой взгляд, этот экстаз – поверхностное явление, в основе которого всё те же фундаментальные страх и беспомощность. И это патриотическое тявканье не творческая агрессия, это рессентимент (обиженных на америку или ещё на какого мифического врага)).



У этой коллективной депрессии также специфическое положение во времени. Закручивание гаек и ограничение свобод идёт об руку вообще с закрытием возможного. Это сужение горизонтов сокращает нас до некой плавающей сиюминутной точки, в которой, впрочем, мало и настоящего. Прошлое подменяется мифом, при этом мы плохо помним даже то, что было полгода назад. Будущее при этом, как кажется, от нас вообще отвернулось – или мы сами отвернулись от него, отчаянно уцепившись за псевдостабильность. После стабильности хоть потоп. После уютненького ничто хоть ничто. Будущего нет, поскольку нет никакой перспективы, которая существенно отличалась бы от настоящего. Я, опять же, был бы весьма признателен тому, кто смог бы показать, что где-то на культурно-политическом горизонте рф такая перспектива сейчас присутствует. Никто не знает, что делать дальше. Даже катастрофическая перспектива кажется закрытой, поскольку тоже несёт в себе что-то иное. Возможность катастрофы оказывается открытой вместе с возможностью изменения. Сейчас же, как кажется, даже конца света в рф уже особо никто ждёт. Потому что худшее из того, что могло случиться, в некотором отношении уже случилось. Возможность наихудшего в общих чертах уже исчерпана – хотя это и невозможно признать. Война уже идёт, но в то же время её как бы и нет. Все права уже нарушены, но в то же время они как бы есть. Так что нет поводов унывать, но в то же время их даже слишком.



Я нахожусь в состоянии депрессии уже довольно давно, и практически постоянно. И у меня, поверьте, более чем достаточно оснований для того, чтобы из этого состояния не выходить вообще, хотя моменты прореживания мрака всё же случаются. Тем не менее, в 2014-м году моя депрессия обострилась. Это случилось, когда моя страна самым гнусным образом развязала войну, которой как бы и нет, когда нарушенной оказалась самая элементарная солидарность, когда тот эфемерный «народ», с которым я уже готов был себя ассоциировать, распался на дезориентированные частицы. Тогда у меня появилось понимание, что моя депрессия уже не является сугубо моим личным делом. И она вряд ли закончится до тех пор, пока в этой ситуации в целом что-то решительно не изменится.



Однако этой акцией мы хотели не просто извлечь на поверхность то уныние, в котором все и так пребывают, которое всем слишком даже хорошо известно, однако признание которого вместе с тем почему-то оказывается скандальным. Мы хотели указать и на другую сторону депрессии, ведь она оказывается чем-то двойственным. Она не равноценна покорности. В той ситуации, когда возможности открыто выражать недовольство оказываются заказанными, недовольство не исчезает, но уходит в подполье. Когда прямое сопротивление становится невозможным, задействованными оказываются возможности сопротивления косвенного и пассивного. Собственно, разные формы тоски и уныния суть формы пассивного сопротивления. Депрессия это отказ принять то, что есть, несговорчивое, хотя и едва шелестящее «нет» – то самое последнее слово, которое ты всё ещё можешь сказать, когда перекрывают кислород и тебя не слышно. Депрессия это наш кукиш в кармане, это «да пошли вы все», которое мы всегда способны адресовать всем начальствам, всему тому театру трупов, в котором одни мертвее других, и который представляет собой современная так называемая политика. Депрессия это слабый, но от того становящийся ещё более неискоренимым протест. В этом, собственно, и состоит политическое измерение сплина. И во времена перечёркивания возможного и испарения будущего это политическое измерение уныния как раз и актуализируется.



Естественно, на открытое выражение депрессии не заставит себя долго ждать позитивная реакция (#ахпарад триждырожавших пацанчиков). В обществе, напоминающем лагерь, глубинным настроением которого является грусть, нет времени и места для грусти, потому что признание грусти подмывает лагерные устои. Тебя сразу же заклюют и шестёрки, и вертухаи, ты разом окажешься исключённым из тюремной иерархии. Разумеется, можно неплохо устроиться и здесь, где порядок поддерживается самими же заключёнными. И ты сможешь сам менять свою жизнь, созидать, добиваться успеха – главное не рыпаться. И да – работай, работа делает свободным.

И ещё, пожалуй, одно интересное наблюдение. Многие комментаторы зацепились именно за фразу «война – безработица – ноябрь», которая является антитезой лозунга «мир – труд – май». Вернее, зацепились-то преимущественно за безработицу и праздность (которая тоже подмывает лагерные устои), хотя кое-кто и за ноябрь – но с ноябрём и так всё понятно. А вот войны, как кто-то верно подметил в фб, никто не заметил, словно её и нет. Такие дела.

[фотографии - Вадим Ф. Лурье, больше по ссылке]

1 comment|post comment

[за встречу] [08 Oct 2016|02:28pm]


В моей жизни очень многое связано с театром «Встреча» при Кемеровском гос. университете. Моё первое знакомство с ним состоялось в середине 90-х, когда моя сестра Лена была актрисой этого театра – вместе с Ларисой Лапиной. Яркие, необычные постановки, нехарактерные для любительского студенческого театра, в своё время меня очень впечатлили. И уже тогда «Встреча» поражала своей атмосферой – открытой, демократичной, весёлой, почти домашней, но вместе с тем свидетельствующей о какой-то другой жизни, параллельной тому, что происходит вокруг.

С конца 2000-х я начал снова открывать для себя «Встречу» – но уже не столько как театральный зритель, сколько как участник разных экспериментальных музыкальных и художественных проектов. Тогда начался небывалый подъём локальной культуры – конец которого, как кажется, мы наблюдаем сейчас. Этот подъём во многом был связан с деятельностью такого культуртрегера, как Александр Маркварт, и важнейшей его опорной точкой была именно «Встреча». С тех пор там прошли десятки, а может уже и сотни концертов, спектаклей, перформансов артистов и музыкантов со всего мира, многие из которых находятся в авангарде современных художественных процессов. Среди этих событий, в первую очередь, стоит упомянуть фестиваль различных видов искусств «Тезисы». Поначалу «Тезисы» консолидировали сибирскую экспериментальную сцену – и это тоже было очень важно, именно тогда у нас появилось ощущение, что мы живём не в пустыне, что мы что-то можем… В 2012-м году случился российский прорыв – «Тезисы» перестали быть локальным сибирским явлением, а в 2013-м они уже приобрели международный размах. Происходящее казалось чем-то невероятным: такого просто не может быть здесь, и вот, тем не менее, оно происходит. Как, например, концерт группы Fire! на маленькой сцене университетского театра. «Тезисы», пожалуй, не имеют в России аналогов: во-первых, это не чисто музыкальный фестиваль, хотя и заточен под экспериментальную музыку, во-вторых, всё это происходит в провинции. Но «Встреча» оказалась не только центром новой музыки. То, чем занималась её театральная команда (Лапина, Сергеев, Маркварт и другие) – новая драма, вербатим-театр, буто, экспериментальные постановки – помещало «Встречу» также и на передний край театрального процесса.

То же, что творится со «Встречей» сейчас, крайне грустно. (Здесь надо пояснить для тех, кто, возможно, не в курсе: театр не то чтобы совсем, но почти уничтожают, остатки вышеупомянутой команды увольняют с формулировкой «такой театр нам не нужен». Встреча нам не нужна, никто не должен встречаться ни с кем и ни с чем другим. Увольняют Александра Маркварта, который фактически был одним из режиссёров театра, организатором фестиваля «Тезисы» и массы других, в том числе международных мероприятий – однако при этом числился в штате университета как плотник. Поэтому теперь они на голубом глазу заявляют: «кто такой, не знаем», и всей созданной за последние несколько лет международной движухи для них как не бывало. И это вовсе не безобидная реорганизация, как то успокаивающим официальным тоном заявляет художественный руководитель). Это самая настоящая реакция: всё то, что происходило вокруг параллельной реальности «Встречи» и делало её столь невероятной, теперь её разрушает с неотвратимостью бульдозера. Восстание серо-бурых масс. То обстоятельство, что театр зачем-то переносят в другое помещение – фактически, лишая его сцены – свидетельствует лишь о том, что те, кто это затеял, не сумеют сохранить ничего из того, что создано не их усилиями. Возможно, они и не желают ничего сохранять – не говоря уже о каком-то развитии. Конечно, экспериментальная музыка или новая драма вряд ли может быть понятна и интересна всем и сразу – но это живая актуальная культура со всеми её шероховатостями, а не культурная симуляция, не отработка шаблонов и не производство видимостей. К сожалению, в последнее время очень многое приносится в жертву этим удобным видимостям. Люди предпочитают держаться за пресловутую стабильность, какова бы она ни была – а на будущее им плевать. После стабильности хоть потоп. Что ж – как говорится, здоровья вам, земляки, и удачи.

[на фотографии – тот самый концерт Fire! на Тезисах-2015. Снимал Максим Амельченко]
post comment

[почему мы презираем учителей?] [19 Sep 2016|03:19am]


В самом деле, почему мы презираем учителей?

Их положение жалко, они образуют один из видов сословия недостойных – почему? Потому что постоянно связаны с чем-то недостойным – подобно тому, как неприкасаемые оказываются отверженными, поскольку сами касаются того, чего касаться нельзя – грязи и трупов. Но с чем же таким недостойным связаны учителя? Ответ очевиден: учителям приходится иметь дело с детьми. Детей в целом мы также презираем. Мы называем их «личинки». Они обременяют. Мы говорим: «сдадим комнату жильцам с гражданством рф без вредных привычек без животных без детей». Дети нам мешают. Они не дают работать – точнее, мешают карьерному росту или, как говорят, творческой самореализации. Поэтому вряд ли можно назвать завидным положение того, кто непосредственно связан с детьми. И даже голоса православных активистов, поднимающиеся против абортов, плевать хотели на тех зародышей, которых они якобы защищают – эти голоса только транслируют биополитическое попечение о приплоде, о поддержании количества избирателей и налогоплательщиков. И когда говорят о нравственном воспитании, глубоко презирают детей. «Подростки» для нас тоже омерзительны – у них дурные повадки и дурной вкус, нелепые проблемы, лучше бы их не было вовсе. Для нас у них в принципе нет никакого собственного голоса – кроме того, чем кормят их медиа, кроме того, чем кормим их мы сами. Неудивительно, что и сами учителя у нас также по большей части презирают детей – как, в принципе, и дети – учителей. И самих себя презирают – те и другие соответственно.

У презрения к детям и презрения к учителям, как кажется, общий корень, а именно – презрение к будущему. В россии так презирают учителей и детей, потому что никакого будущего тут нет, а если оно и открывается где-то – его спешат поскорее захлопнуть. Задача учителя, тот общественный запрос, который он отрабатывает, в том и состоит, чтобы захлопнуть будущее. Будущее презренно потому, что всё уже было, а также потому, что налицо тотальная нехватка преобразовательной энергии – никто не желает или не может ничего поменять. Одно из имён этого презрения к будущему – ностальгия, другое – стабильность. Только что прошедшие выборы – яркое подтверждение того, что на будущее нам плевать. Выбрали то, что и так уже есть, не имея при этом другого выбора. И, наверное, неслучайно, что избирательные участки у нас в основном находятся в школах, а в избирательных комиссиях работают учителя, они же вбрасывают бюллетени и т.д. В этом есть какая-то адская ирония, как и во многом другом у нас.
post comment

[новая русская волна и импортозамещение] [08 Aug 2016|04:36pm]


В современном культурно-политическом пространстве рф есть две вещи, которые неотступно приковывают к себе внимание – это импортозамещение и новая русская волна. Импортозамещение уже успело превратиться в почти что новую государственную идеологию в ситуации политико-культурного изоляционизма, закручивания гаек и затягивания поясов. Новая русская волна в самых общих чертах – это попытка реактуализации музыки на русском языке, пост-панк, нойз-рок и т.п. с русскоязычными текстами, причём не просто текстами ни о чём, а, как это снова стало модно, текстами «экзистенциальными». Это пока ещё шершавей и злее, чем всякое там инди, которое пело в основном на английском, стремилось пробиться на запад, старалось соответствовать иностранным образцам «качественного» звука и неприязненно относилось к русскому говнороку (как подросток может стесняться своих родителей). И это всякое там инди сейчас незаметно отходит в прошлое вместе с эпохой инноваций и нанотехнологий, когда нефть была ещё дорога, – отходит, не оставляя от себя и следа – оно оказалось столь же бесплодным, как и его эпоха. Новая русская волна уже не видит или не ищет возможности отсюда уехать, не озабочена «качеством», выбирает говнорок в качестве образца, или же ориентирована на ностальгические образцы пост-панка и т.п. 80-х или 90-х, на которые, со своей стороны, был уже ориентирован русский рок. Эта реконструкция говнорока, впрочем, появилась не на пустом месте – она органически связана с интересом к «странному русскому», к разного рода посконному трешу, ставшему трендом несколько раньше, а также с ностальгией как общекультурной доминантой последних -дцати лет.

Впрочем, в случае импортозамещения и новой русской волны приковывают к себе внимание не столько даже они сами, сколько их неожиданный параллелизм. В какой-то момент мне вдруг стало ясно, что это вещи совершенно аналогичные, так что новую русскую волну можно рассматривать как форму импортозамещения, и наоборот, импортозамещение – как форму новой русской волны. И уже совершенно неважно, что в одном случае мы имеем больше патриотического подобострастия или страха, а в другом – иронии; что к одному прикладывают силы в основном «отцы», ностальгирующие по недоразложившемуся прошлому, а к другому – «дети» («миллениалы» и те, кто уже не родился в СССР) – тоже уже ностальгирующие, сразу не выходя из детства. «Дети» ностальгируют по 80-м, 90-м или даже нулевым – как по своему ещё не прошедшему детству, так и по временам, которых они не застали. «Отцы» ностальгируют по совку эпохи застоя, или просто по какому-то совершенно мифическому совку, равно как и по своей юности 80-х или 90-х, из которой они, в каком-то смысле, так и не выбрались. В целом все ностальгируют по прошлому, которое ещё не прошло, или которого вообще не было – и потому оно подлежит постоянной ностальгической реконструкции. Между «отцами» и «детьми» уже нет никакого смыслового разрыва, никакой принципиальной разницы. Как – удивительным образом – исчезает различие и между подобострастием, страхом и иронией, между критикой порядка и его легитимацией. Как в новостях, сопровождаемых мемчиками (что мало-помалу становится основным трендом их подачи): это и содержит элемент критики, и примиряет с реальным, и дистанцирует от него.



Подобно тому, как в импортозамещении, реконструирующем советский пафос героического преодоления, ничего по сути не преодолевается (инициатором продуктового и промышленного эмбарго, с которым ассоциируются санкции, выступает сама же рф), так и в новой русской волне, реставрирующей протестный советский и постсоветский рок, по сути нет никакого протеста. Так, в интервью новосибирской группы Ploho, выступающей одним из олицетворений новой русской волны и поющей о «дороге к гулагу», о том, что «всех посадят при твоём содействии – демократия в действии», и т.п., её лидер Виктор Ужаков неожиданно заявляет: «Мы живем во вполне себе неплохое время. Делать можно все, что хочется – кто тебе запрещает? Я просто всех этих мудаков, всю эту оппозицию, не перевариваю…». То есть «плохо» в данном случае это не критика, а простая констатация. С одной стороны, сложившаяся у нас культурно-политическая ситуация такова, что достаточно просто констатировать факты, чтобы это уже выглядело как критика. Но и наоборот: это означает, что никакой критики у нас, по сути, нет – одни только констатации, не притязающие на изменение, не могущие ничего изменить. Вместо протеста «детей» имеет место мазохистская, меланхолическая готовность упасть в яму (или последовать туда по зову «пройдёмте»), аналогичная неожиданно проявившей себя в 2014 готовности «отцов» чуть ли не к мировой войне. Потому что ностальгическая реставрация протеста это только реставрация его атмосферы, его декораций и обстоятельств, – т.е. по большей части того, против чего как раз и был направлен сам протест. В перспективе ностальгической реконструкции протест и его обстоятельства смешиваются, вступают в зону неразличимости – подобно тому, как в ностальгической оптике «отцов» в зону неразличимости попадают православие и сталинизм. Отсюда впечатление, что «дети» и «отцы» заняты общим делом – повторением истории, которой некуда больше разворачиваться. И «дети», и «отцы» оказываются одинаково инфантильны – все воскрешают каких-то зомби, которые, строго говоря, в воскрешении не нуждаются.

Более того, импортозамещение и новая русская волна обладают общей идеей, которая состоит в создании копии, которая не столько повторяет, сколько замещает собой оригинал, и вообще – позволяет обходиться без него: «у нас есть то же самое, только лучше». А «лучше» – потому что «у нас». И новая русская волна, и импортозамещение руководятся принципом симуляции, при этом и то, и другое ностальгически обращены к прошлому, которое симулируется как абсолютное (т.е как прошлое, не имевшее настоящего). Официальной вершиной импортозамещающей симуляции в рф, как известно, является религия Великой Победы. Заживо ностальгирующие дети выходят на улицы со своими мертвецами, поют для них: «я волна, новая великая отечественная волна, подо мною будет вся страна». В этом смысле импортозамещающий фестиваль «боль» выступает как аналог импортозамещающего праздника «день победы», и наоборот, «день победы» – как аналог фестиваля «боль»: «это праздник со слезами на глазах». И вообще – мы вступаем во время широких аналогий, когда что угодно аналогично чему угодно, поэтому ничто не образует альтернативы другому. Мы достигаем культурно-политической безальтернативности. Отсюда ощущение отсутствия впереди. Единственной перспективой в пространстве ностальгических аналогий остаётся инфантильная перспектива наследования: меланхолически тратить ресурсы, к которым волею случая ты имеешь доступ (тратить нефть, тратить деньги, исчерпывать великое прошлое) – перспектива затягивания пояса или петли.

8 comments|post comment

[привет] [08 Jul 2016|04:41pm]
привет, фашизм
ты уже тут как тут
потому что ты всегда уже тут
далёкое зло

каждый раз, просыпаясь, я вижу твоё перекошенное лицо

8/7/16
post comment

SIC! на ПКЭМ [25 Jun 2016|02:39am]


Выступление SIC! (Siberian Improvisation Company) на ПКЭМ (Практический курс экспериментальной музыки). Это была 18-я встреча в рамках ПКЭМ с сомнительной темой «Сибирский импров». Предполагалось, что мы будем выдавать дичь, как в старые добрые времена, но получилось довольно деликатно и цельно. SIC! на этот раз представлял собой Студию Неосознанной Музыки в полном составе – а в таком виде СНМ выступает крайне редко.

ТЕКСТCollapse )



Степан Качалин – голос
Макс Евстропов – голос, слова, синтезатор, семплы
Макс Сушков – электроника, электрогитара
Александр Маркварт – акустическая гитара, объекты

съёмка – Александр Волков
фото – Андрей Смирнов
НикО, СПб, 12/3/2016
Акт-Продукт, вовне, 2016



SIC!
Студия Неосознанной Музыки
ПКЭМ
post comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]